Прочитал, наконец, "Маятник Фуко" - единственную книгу Эко, которую ещё не читал, по мимо его последнего романа. К своему удивлению обнаружил, что там нет ни одного имени или названия, которого бы я не знал. Оказывается, мой уровень культурных знаний значительно выше среднего - а я и не знал. Честно говоря я был уверен, что все образованные люди должны знать то же, что и я - факты, имена. Должно быть сказывается то, что я с детства повышал себе планку, боясь что буду глупее других. Всегда был ненасытен к знаниям, из-за этого, кстати, постоянно были проблемы в школе - учителя просто не понимали, когда я в сочинениях цитировал Гете и Шекспира и ставили мне неуды, обвиняли в выпендреже. Так вот о романе Эко. Не могу сказать, что он понравился мне больше других - но что-то зацепило. Образ Якопо Бельбо мне особенно близок - я сам в детстве испытал нечто подобное. Кстати образ златой трубы, любовь к ней Бельбо - это совершенно очевидно гомоэротический мотив, респект Эко. Вот сами почитайте:
"Он держал трубу, прижав ее правым локтем, прижимая к ребрам, раструбом немножко книзу, как держат
читать дальше карабины, и ждал сигнала, подбородок вверх, живот втянут, грудь выдвинута вперед.
Якопо думал: когда надо будет играть, я подниму глаза к небу, и солнце выслепит глаза. Но так умирают трубачи, и поскольку смерть дается только однажды, имеет смысл умереть хорошо.
Мелодическая структура, вероятно, должна была быть другая, в тот момент из Якопо вылилось что-то вроде до-ми-соль-до, но заскорузлым сыновьям войны, по-видимому, этого хватило. В последнее «до» он вошел наново захвативши воздух, так чтобы мочь продержать его как можно дольше, чтобы дать этому «до» возможность – как написано у Бельбо – долететь до самого солнца.
Партизаны замерли по стойке смирно. Замерли как умерли, мертвее мертвых.
В ту минуту неожиданная команда разорвала тишину очередями в воздух, тарах-та-тах, и ошарашенные птицы ринулись ввысь с зацветающих дерев.
Поэтому Якопо оставался бездвижен, даже гильзы, катавшиеся вокруг его ботинок, не имели значенья, и трубу он не опустил, не взял под мышку, а продолжал держать у рта, держал пальцы на клапанах, вытянувшись по «смирно», устремивши по диагонали раструб в поднебесье. Труба продолжала звучать.
Его длиннейшая финальная нота так и не прервалась. Неощутимая для посторонних, из раструба вылетала эта нота, как легчайший ветерок, эта воздушная струйка, которую он непрерывно направлял в отверстие вдува, держа язык меж полуоткрытых губ, но не припадая к латунной присоске. Инструмент он стремил в вышину, но не опирал на лицо, а удерживал одним лишь только напряжением локтей и предплечий.
Якопо из-за того продолжал испускать эту иллюзию ноты, что ему явно чувствовалось: в эту минуту он удерживает нить, приковавшую солнце. Светило прекратило свой бег, зависло в бесконечном полдне, который мог продолжаться и вечность. И все зависело от Якопо, стоило ему оборвать контакт, выпустить нитку, и солнце отскочило бы прочь, как отскакивает мячик, а вместе с ним отлетели бы и день, и событие этого дня, и это действо, не делящееся на фазы, эта последовательность без «досель» и «после», протекавшая неподвижно лишь потому, что подобное ее состояние находилось в распоряжении его желать и мочь.
Если бы он перестал выдувать зачин новой ноты, раздался бы звук разрыва, гораздо более страшный, нежели очереди, которые ошарашили слух Бельбо. Все часы пошли бы тарахтеть снова, содрогаясь в тахикардии"